.убитая счастьем

фм - лучшие мысли

Sat, 17 Oct 2009 21:58:01 GMT

"Дешевое великодушие всегда легко, и даже отдать жизнь - и это дешево, потому что тут только кровь кипит и сил избыток, красоты страстно хочется! Нет, возьмите-ка подвиг великодушия, трудный, тихий, неслышный, без блеску, с клеветой, где много жертвы и ни капли славы, - где вы, сияющий человек, пред всеми выставлены подлецом, тогда как вы честнее всех людей на земле, - ну-тка, попробуйте-ка этот подвиг, нет-с, откажитесь!"
Ф. М. Достоевский

Маргарита и последний рыбий сон

Mon, 12 Oct 2009 00:35:56 GMT

Устало ползая по полуголой комнате, Маргарита наткнулась на канализационный люк. Так, так, так, так, так – подумала Маргарита. Так, так, так, люк… в комнате… неувязочка… опять… так, так, так, так… Так не бывает, но люк – здесь, а раз так не бывает, но случилось, то это означает только одно:

Маргарита спит.

Приподнимает крышку люка, заглядывает туда, в черную бездну, уже понимая, что увидеть там она сможет лишь то, что сейчас же придумает, и опускает туда ногу, осторожно, словно в прорубь, пытаясь понять, что же рисует ее воображение. Как и положено проруби, она ледяная – Маргарита одергивает ногу и уже не хочет даже знать, что там дальше, но тем не мене окунается в нее целиком. Это же сон, даже если умрешь – не страшно, если знаешь, что сон.

Маргарите темно и мокро, а вокруг – скользкие рыбы с пустыми глазами. Наверное, это звучит неправильно, ведь глаза то у рыб есть, но взгляда нет, он – пустой. Но разве так или иначе может у рыб быть взгляд? Поэтому пусть так и останется – с пустыми глазами. Воображению спящей Маргариты очень хочется спросить у рыб кое-что важное, но когда к воображению подключается ограниченный знаниями мозг – увы, Маргарита понимает, что рыбы не разговаривают,а уж тем более в воде. Что делать? Маргарита срочно хочет спросить кое-что важное у рыб… И перед ней возникает ее ноутбук. И она спрашивает.
Марго:
Вы умеете чувствовать?
Рыбы:
Рыбы is writting…
…
Марго:
Да, я знаю, вы хладнокровные, но вы ведь живые, а если живые – то как же так, неужели вы совсем ничего не чувствуете?
Рыбы:
Рыбы is writting…
...
Марго:
Но вам же больно? Хотя бы когда вас убивают, вам бывает больно?!
Рыбы:
Рыбы is writting…
...
Марго:
Что за хрень? Почему вы постоянно стираете то, что пишете? Просто отправьте то, что написали, просто отправьте, ладно??
Рыбы:
Рыбы is writting…
Рыбы is writting…
Рыбы is writting…
Рыбы is writting…
…
…
…

Такое часто бывает во сне – хочется задушить этих бездушных рыб, они же проплывают прямо рядом с тобой, задевая плавниками твои уши, нечаянно утыкаясь тебе в шею, так и хочется схватить одну из них обеими руками и отчаянно сдавить в ладонях. Отомстить за их ледяное молчание, которое хуже любого ответа, который они могли бы дать. Но разве можно задушить – бездушное? Все равно что убить мертвое. Тебе холодно, вокруг какие-то скользкие рыбы, перед тобой ноутбук, в котором можно только писать рыбам и ты знаешь, что все это сон, что все это надо бы прекратить, и ты знаешь, что это можно сделать, чтобы не терпеть всего этого… Но зачем? Это же сон, даже если умрешь – не страшно, если знаешь, что сон.

Пару раз Маргарите удалось их коснуться – скользкие, быстрые, никакие. И мокро. Маргарите очень мокро, висеть вот так вот, в ледяной воде, среди скользких рыб, на глубине одинадцати тысячи метров, на самом дне марианской впадины. И хочется, чтобы этот жуткий и нелепый сон поскорее закончился, и, казалось бы, его несложно закончить, надо только захотеть, но что-то останавливает, что-то мешает; что-то неустанно шепчет подсознанию Маргариты, что убегать из этого сна – бесполезно. И вдруг это что-то отходит на дальний план, ибо в поле зрения Маргариты появляется рыбацкая сеть, в которую попадают все до единой рыбы, удивительным образом именно в этот момент оказавшиеся в эпицентре погибели… Эта сеть объяла собою все, что только было интересного там, на морском дне: рыб, водоросли, проплывающую мимо медузу, даже Маргаритин ноутбук. Сеть захватила собою все и стала подниматься вверх и Маргарита оставалась совсем одна. Ей вдруг почудилось, что вместе с немыми рыбами рыбаки отобрали у Маргариты нечто большее, что-то такое, что не ощутимо материально; пропажа этого чего-то могла бы и не чувствоваться часами, неделями, а может, даже и годами. И непонятно было – что именно пропало? Только чувствовалось, что это что-то важное, совершенно незаменимое, что-то тонкое, молчаливое, что-то такое, без чего пропадает поэтический вкус и способность плакать. Но как заметить такое на дне маринской впадины?

Струя подсолнечного масла стекает в сковородку и обжигающие брызги разлетаются по кухне. Маргарита отскакивает от плиты, а улыбающаяся мама продолжает колдовать.
- И как-будто я разговариваю с этими рыбами в мсн-е, - докладывает Маргарита, - представляешь, я им что-то пишу, пишу, а они не реагируют, вернее реагируют, пишут что-то, видно, что пишут, но потом стирают это и в итоге отсылают мне пустые сообщения.
- Ну, я читала где-то, что видеть во сне рыбный дождь – дурной знак, - объясняет мама.
- Хм, не знаю, насколько это был дождь, но да, наверное – дождь, их было так много, и они были повсюду…Но знаешь, это был такой жуткий сон, мне даже дышать было тяжело…

Тут мама наклоняется к ведру, что стоит у плиты, извлекает из него живую рыбу длиною с полруки и ловко бросает ее на плюющуюся горячим маслом сковороду. Рыба все еще живая – мечется по сковородке, словно пытаясь выпрыгнуть, и глаза ее невероятно расширяются. Она словно испугана, хотя у рыб и не может быть взгляда, но на этот раз – он есть, и в нем – невыразимый ужас. Параллельно у Маргариты вибрирует мобильный – смс. Она все еще не может придти в себя от рыбьего взгляда, но все же берет себя (и мобильный) в руки. Читает: «мне все-таки больно». Мама сыпет прямо на извивающуюся на сковороде рыбу перец, от этого глаза у рыбы становятся еще шире и она подпрыгивает все выше и ожесточеннее. Рыба подпрыгивает в последнем танце, а мама дирижирует солью и перцем. Маргарите хочется спросить у рыбы – неужели ей больно только когда она умирает? А если так – то была ли она вообще жива? А если она не была жива – то как она может умереть? Но Маргарита не спрашивает. Что может ответить полумертвая рыба?
Маргарите становится не по себе и она хочет спасти рыбу, но… Как спасти? Мама жарит рыбу. Это так естественно, так просто и обыкновенно, что этому нельзя противиться.
Просто мама жарит рыбу.
Мама просто жарит рыбу.
Просто. Рыбу.
Маргарита пишет ответ смс-кой: «Это же сон, даже если умрешь – не страшно, если знаешь, что сон» вместо «Ты же и не жила никогда, так как ты можешь умереть?»

Рыба сновится покорнее и танец ее перерастает в медленный, а мама тем временем вылавливает из ведра еще какую-то маленькую рыбешку, тоже живую, и рядом с ней находит какое-то мясо размером с кулачок, очень напоминающее человеческое сердце – и оба эти морских сюрприза бросает к главной героине ужина, в кипящее масло.

Маргарита падает. Ясное дело, ей не может быть больно, во сне не бывает больно, бывает только страшно. Откуда во сне взяться физической боли, если сон – это состояние души, а стало быть физического тела там и вовсе нет. А если вдруг и стало больно – то это только потому, что в реальной жизни больно физическому телу – и тогда мозг просто сообщает спящему, что ему больно.

Еще раз:
Маргарита падает. Ясное дело, ей не может быть больно… НО ЕЙ БОЛЬНО! Там, где-то в области левой груди, становится очень жарко, горячо, ей тяжело дышать, она не может дышать, ей мокро, ей жутко, ей скоро станет никак и от этой мысли ей еще больнее. Испуганная мама, забыв про танец агонии в сковородке, подбегает к Маргарите, лежащей на кафельном полу. Маргарита повторяет только одно предложение, ровно одинадцать тысяч раз: Это же сон, даже если умрешь – не страшно, если знаешь, что сон.
И навряд ли она хочет признаться себе, что ощущает физическую боль.

опятьэтаподлаяосень

Sun, 04 Oct 2009 03:23:43 GMT

Руки согрею в перчатках рваных,
Сердце согрею в продрогшем теле,
Не победить мою скорбь метели,
Не победить метели...

В старом пальто снова встречу зиму,
Спрячу стыдливо в карманы руки,
Не научилась я жить в разлуке,
В нашей с тобой разлуке...

КОЖУРЕЖУ. ТВОЮ КОЖУ.

Fri, 11 Sep 2009 02:02:19 GMT

Режу кожу ножницами. Твою кожу режу. Ты плачешь, хотя мне совсем не больно. Ты плачешь, идет кровь, все как обычно – только, опять-таки, ни капельки не больно. Бейби, к чему сопротивления? Ты сам виноват, не нужно было переставлять наши с тобой тапочки. Ты же знаешь, как важно, чтобы я, проснувшись, нырнула именно в свои, желтые, с крысячьей рожицей, а ты подсунул мне что? Режу, режу, режу, тебе больно,больно, больно, а мне странно. Потому что раньше я резала кожу на своих пальцах и на своих ногах – было больно, а когда режешь кожу другому, тебе, например, тогда совсем не больно. У тебя что, другая кожа? И ты плачешь – странно. Мне никогда не понять. Тебя.
И неба не понять, и канализационный люк – так странно расположен в центре улицы, требует внимания, требует поцелуя подошв, требует тебя. Ты скажешь, что все это не имеет никакого отношения к этим порезам, к этой крови, что перекрасила наш паркет по всей гостиной, ты скажешь, что я схожу с ума, но увы, этим ты мне не сообщишь абсолютно ничего нового. Потому что я уже не боюсь. Не боюсь того,что ты и другие – скажите: девочка, ты сошла с ума. Более того (и это самое страшное) – я не боюсь сойти на самом деле, и даже того, что – вы правы, и я уже сошла… Ты можешь сказать многое, но ты – не пишешь. Поэтому все, что ты скажешь, останется в этой глухонемой комнате, в пределах этих светлоголубых (с дурацкими ромашками) обоев, потому что комната будет молчать и я – буду молчать обо всем, что ты сказал, зато напишу о своем, о том, чего я не сказала, но зато я об этом напишу. И поэтому то, о чем я думаю сейчас, имеет куда более ощутимый вес нежели вся та грязь, которую ты выплескиваешь на меня по мере того, как я разрезаю твои ладони… А ты сопротивляешься. А веревка крепкая. А я не верю в твои – больно. Мне не больно. Значит никому не больно. Бейби, ты забыл, что я центр вселенной? Ты говорил. Что это не так. Сегодня я докажу тебе обратное. Умру, но докажу тебе обратное. Я знаю, что в этих строчках нет ни капли литературы, но зато как много тебя, бейби, зато как много тебя. Если бы мне предложили выбирать между литературой и тобой, я (даже не сомневайся), выбрала бы тебя. Да и причем здесь эта частица «бы», когда я уже выбрала тебя, оставив все на заднем плане, все: полицию, будущее, твой уход, испорченный паркет, ножницы, которые теперь наверняка придется выбросить, возможность писать сейчас то, что нужно- рассказ о фантастическом времени года крущ, я многое могла бы делать сейчас вместо того, чтобы губить тебя и себя. Но губить тебя, бейби, представляется мне не таким уж плохим занятием, ведь это – возможность делать что-то с тобой. С ТОБОЙ. А что именно – мне уже не важно. Любить, губить, обнимать, резать, кормить, мять твои глаза своими кулачками. Все равно. Главное – проделывать это с тобой, бейби.
А еще очень важно не сдаться.
- Тапочки это не повод уродовать меня!
Это ты провопил? Не знаю, наверное ты, кроме тебя в этом тексте никого нет. Значит, ты. Тогда пожалуйста, не вопи больше. Это не поможет. Это не остановит меня. Я уже обрезала все – руки, локти, скоро перейду на спину. Шрамы останутся везде. И да, ты прав. Тысячу раз прав – тапочки здесь абсолютно не причем. Причем здесь тапочки? Мне нужен был повод, но раз мы решили поговорить откровенно, то я признаюсь, мне нужен был повод. А теперь я заявляю тебе открыто – я режу твою кожу просто так, без повода, я делаю это, потому что я не хочу сдаваться. Не хочу сдаваться пустоте. Ничего не происходит. Раньше в такие мгновения было что-то другое: за окнами можно было разглядеть плывущие мимо облака, покачивались ветви деревьев, по комнате начинали прыгать призраки прошлого, а иногда и завтрашние, а что теперь? Теперь ничего. Абсолютно ничего не происходит. Я смотрю в окно. Я тщетно смотрю в окно. И там – ничего. Ни – че – го. Что ты предлагаешь мне делать? Сдаться так вот просто? Да, ты предлагаешь мне сдаться? Сидеть вот так и смотреть, как пустота поглощает меня? Уж лучше я буду резать тебя, это не больно, есть кое-какие издержки, но главное – это не больно. И главное, есть ты, бейби. Если я режу твою кожу, значит ты есть. Значит у меня есть возможность делать. Это. А если я этого делать не буду – будет становиться все отчетливее и яснее – тебя нет. Нет тебя, бейби, понимаешь? А что лучше – ты, пусть хоть и окровавленный и весь в шрамах, или состояние, когда ты отсутствуешь вообще? Для меня – лучше первое. Ты не обращай внимания на мои бесконечные тире, это просто выход, это побег от многоточий, которых было так много в – надцать.

Ну что ты, правда, прямо как маленький - слезы, крики, стоны, какая-то пафосная истерика. Ненавидишь? Меня? Больно? Бейби, успокойся, ничего криминального не произошло. Мне просто очень нужно было убедиться в том, что ты есть.

happiest_couple_ever

Fri, 28 Aug 2009 02:31:12 GMT

- Алло?
- Алло!
И это всё. Верите? Больше ни буквы. Больше они не разговаривали. Никогда. Только любили. Друг друга. Только рыдали – друг о друге. Только дышали – рифмами.
Один из них иногда умирал. Но ненадолго. В это время второй жил за обоих – съедал два бутерброда на завтрак, выходил из дому с двумя зонтиками в ненастную погоду, садился в автобус и сходил на две остановки раньше положенной, чтобы сесть в него во второй раз. Но это длилось недолго. И хорошо, что недолго; сложно жить за двоих, когда нет уверенности в том, что когда-нибудь это закончится. На самом деле – неважно, закончится ли это, главное – уверенность в том, что закончится.

Открыть вам секрет?
Однажды один из них умрет надолго. А если честно, то навсегда. Но второй не заметит этого, lа и как заметить? Ведь обычно он умирал на неопределенный срок – иногда на день, иногда на два, иногда на два года, иногда на больше. Откуда гарантия, что на этот раз он умер не на тридцать лет? И тот, который умрет, окажется счастливее, потому что другой... тот, который останется... будет ждать. Верить. А потом, когда настанет его очередь умереть навсегда, ему будет больно оттого, что он предает. Тем, что умирает не дождавшись своего возлюбленного.

А сейчас… сейчас они пьют чай в гостиной и дерутся за последний кусок безвкусного кекса. И навряд ли понимают, насколько счастливы.

-

Sun, 23 Aug 2009 04:06:29 GMT

По телу тупая дрожь.
Я зябну.
Согреться - нечем.
Может, ты просто умрешь?
Чтоб мне стало чуточку легче?

Маргарита и сны.

Sat, 18 Jul 2009 21:25:19 GMT

Маргарита проглотила полночь. Всю без остатка – не пощадив ни уличных фонарей, ни страдающих бессонницей горожан, ни окурков, совсем чуть-чуть не долетевших до урны. Только после, спустя самое черное время суток, в часа четыре, Маргарита поняла, что беременна. Снами. Ей больно. Думаете легко, когда у вас в животе – семилетний мальчик, убегающий от собаки, которая обязательно его настигнет; и девушка, целующаяся со своей соседкой; и корабль, который зачем-то превращается в ракету и уносит в космос менеджера среднего звена.

Маргарита боится. Ведь из ее чрева может родиться что угодно. Её не предупреждали, что это опасная диета и теперь… Теперь у Маргариты схватки. Долгие и нудные, как дождливый октябрь бесталанного поэта. Страшные и – больно. Маргарита плачет. На этот раз плачет. Но не от боли. Она боится, что мозг ее не охватит и половины тех снов, которые стали частью ее тела. Мозг – он маленький, сам себе неподвластный, взрощенный родителями-людьми, учителями – бездырями, СМИ, книжками, которые писали те, кто никогда не проглатывал полночь; песнями – которые писались только потому, что их хотели слышать. А сны, которые теперь плавают в маргаритином чреве – намного больше и громче всего, что было «до», и наверняка никакое «после» не сможет сравниться с широтой происшедшего.

- Замолчи! – кричит из соседней комнаты Кирилл, - я не могу уснуть!

Но сложно замолчать, когда чей-то кошмар царапает матку.

Кирилл, не выдерживая, встает и проходит в гостинную, к Маргарите. Присаживается на корточки, чтобы лучше ее разглядеть. Уже более спокойно, с пониманием:
- Рит, что такое? Ты что? Плачешь?
- Все хорошо, - обманывает Маргарита.
- Тогда почему ты кричала?
- Чтобы разбудить тебя, - снова обманывает Маргарита.
- Зачем? Я хочу спать. Я хочу снов…
- Все, что могло тебе приснится, теперь здесь, - Маргарита указывает на живот и гладит его рукой. На этот раз она говорит правду.

Увы, Маргарита не может рассказать Кириллу всего. Куда ему понять это, если ни один писатель, ни один учитель, ни одна подруга – не знали, что такое может произойти. Тем более Кирилл. Если бы он смог понять хотя бы долю всего, что случилось с ней в эту ночь – он бы написал Маргаритино имя на кухонном столе – много-много раз, а когда испишется стол, писал бы по второму разу на уже исписанном столе, и так – до первой седины или до последнего снега – это уже кому как, главное – это означало бы согласие и смирение с тем, что произошло в чернильно-черную маргаритину ночь.

Кирилл понял, что заснуть ему все равно не удастся. Встал, прошел в кухню и заварил жасминовый чай. Маргарита продолжает кричать, но Кирилла это не волнует. Он верил всему, что она говорила. Всегда.

Какофония разнокаллиберных снов приводит Маргариту в бешенство и ей никак не удается утихомирить то, что происходит там, под четырехкамерным органом. Она клянется себе уже в тысячный раз, что больше никогда не станет есть все что попало и твердо решает разойтись с Кириллом, если все обойдется благополучно.

Наконец, Маргарита родила. Родила рассвет. Расплакалась и облегченно вздохнула. Вышла в кухню и обнаружила Кирилла, спокойненько сидящего за столом. Он зачем-то портил стол какими-то надписями. Пригляделась – мелкими буковкими, уже много-много раз, он написал - … (сами знаете что).

поросенок Пётр.

Sat, 20 Jun 2009 11:40:22 GMT

http://www.boyanoff.net/2009/02/10/porosenok-petr.-detskaja-knizhka-s-kamentami..html

Давно я так не смеялась. Давно я искала ТАКОЙ сюр! РЕкомендую всем любителям сюрных сказок.

отрывок из "Желтой улицы"

Sun, 14 Jun 2009 23:59:29 GMT

Добежав до остановки, он вскочил на ступеньки продолговатого автобуса и, на всякий случай оглянувшись, облечено вздохнул.
Прятаться от преследователей в ползущем улиткой автобусе – глупо, но в то же время надежно. Здесь полно людей. Они не позволят тебя обидеть, вступятся, если на следующей остановке через заднюю дверь войдет доктор Сардар. Вокруг полно людей. Людей. Хотя, ночью они немного другие. Не шевелят ртами, не изрыгают непонятных звуков.
- Освободи мне место! – над Фаридом нависло огромное мужское тело. На нем висел порядком потертый джинсовый жилет, надетый поверх старенького свитера. В области груди красовалось алое пятно.
Фарид оглянулся. Несколько пустующих мест.
- Сядьте на свободное, - ответил он.
Мужчина в джинсовом жилете и с большущей родинкой на подбородке, умудрившейся выскочить из седеющих зарослей, покачал головой.
- Нет, хочу это.
- Но это мое.
- Вранье. Здесь все места мои, - уверенно заявил он и провел рукой по алому пятну на жилете.
- То есть, как это?
- А вот так, я – водитель автобуса.
Повернув голову к окну, Фарид про себя отметил, что пейзаж по-прежнему меняется и автобус исправно следует маршруту.
- Но автобус едет, что за бред? – справедливо возмутился Фарид.
- Еще бы, я ведь сижу за баранкой!
- А кто тогда стоит надо мной?
- Я!
Ну нет, это уже слишком. И почему остальные молчат? Почему не вступятся? Издевательство налицо! Люди, эй, кто-нибудь!
Назвавшийся водителем незнакомец сверлил его взглядом и Фарид, не выдержав, сорвался с места и направился к кабинке шофера. Автобус несся, раскачиваясь, отчего Фариду приходилось держаться за края сидений и постоянно бормотать извинения, на которые не поступало ответов.
«Ой, простите!», чья-то чудовищная сумка преградой, блики на стекле и не разобрать уже мерцающего в ночи города. В котором потерялась больная тень и в котором Майя все еще учится утрачивать. Город, в сердце которого вздымается грудь матушки Земли и вот уже несколько сотен лет наталкивается на засохший, местами потрескавшийся асфальт. А матушка земля все никак не может вздохнуть полной грудью, вобрать в себя пережеванные суетливостью молекулы и стать частью современности. И где-то далеко, на желтой улице, стоит он, Фарид настоящий. Фарид с цельным миром. Фарид живой. До которого когда-нибудь нужно дойти.
Вот оно. Лобовое стекло и бесконечная трасса. Налево. Да. Водитель действительно на месте, все как положено, с огромной родинкой на подбородке и с раненной грудью, из которой хлещет алая.
- Хе – хе, а ты не верил, - не отрывая взгляда от дороги, говорит он. Баранку держит правой рукой, а левой пытается приостановить кровотечение.
- Но кто тогда сел на мое место?!
- Я.
Фарид обернулся. И правда, там сидел тот же водитель. Но ведь это сплошное надувательство!
- Люди! – взмолился Фарид, обращаясь к пассажирам. – Посмотрите, что делается!
Двое мужчин в капюшонах, прижавшиеся друг к дружке на заднем сидении, хихикнули.
Люди. Нет-нет, не стоит рассчитывать на них, во всяком случае ночью, когда за тобой гонятся два одержимых врача, прибивших бомжа, особенно если эти врачи тебя так пугают, что ты забываешь про желтую улицу. И на какое-то время даже готов признать, что автобус – гораздо реальнее моста над рекой.
Один из хихикнувших пассажиров приспускает капюшон и черты его лица становятся невероятно крупными, губы скашиваются книзу, черные, пустые как бездна глаза наполняются высохшими красками, которыми можно было бы нарисовать бабочку. Он никогда ее не нарисует… И тогда ему вдруг становится стыдно перед бабочкой, которую он томил на глянце столько лет… И тогда ему хочется оправдаться... Наклоняется к водителю и шепчет:
- Это ведь вас убили врачи, да?
И водитель кивает. И ночь, проскальзывая внутрь автобуса сквозь мизерные щели между створками окон, расползается по воздуху усталостью города. И проезжающие мимо машины отчаянно сигналят, потому что сложно управлять таким огромным автобусом одной правой рукой. Одной правой рукой везти Фарида ненастоящего, Фарида трусливого; доктора Сардара, покрывшего голову капюшоном и преследующего Фарида; и многих других… и того водителя, у которого тоже занята левая рука, но который сидит среди пассажиров и не крутит баранку.
- Я знаю, - шепчет Фарид. Фарид, который так и не научился терять, и потратил последние деньги на нарциссы, которые никогда не видел, - знаю, почему вы согнали меня с моего места… Ведь я видел, сидя за мусорным баком, как они убивали тебя… то есть вас… Хотя, если вы уже умерли, то вас не зачем называть «вы», теперь ты уже ты… А я не помешал им…
И водитель роется в воспоминаниях и слезливая пленка застилает бесконечную трассу.
Остановка. Двери открываются. Доктор Сардар приподнимается и подмигивает своему спутнику.
- Не волнуйся, - шепчет Фарид водителю, - если я найду свою тень, все непременно образуется.
И выскакивает из автобуса.

Никогда. Никогда не верьте людям, если вам удается крутить баранку одной правой рукой, а они врут, что все непременно образуется.

Ни-ког-да.

черные гладиолусы

Fri, 29 May 2009 17:21:06 GMT

Выныривая из дырки отопительной трубы, черные гладиолусы расползаются по голым стенам комнаты. Маргарита знает, что это не к добру, но тем не менее продолжает валяться в кровати, полуприкрытая одеялом. Ворон, снившийся накануне, предупреждал, что завидев черные цветы в спальне – нужно тут же бежать прочь; с цветами угадал, только вот почему сразу не сознался, что именно гладиолусы? Бежать, разумеется, надо; но в жизни Маргариты мало что складывалось так, как надо, а потому Маргарита лежит не шевелясь и разглядывает ползущие по стенам цветы.

Кирилл любил Маргариту. Так говорит Кирилл. В действительности же Кирилл никогда не пользовался популярностью у привлекательных девушек, а быть одному и добиваться лучшей было лень, поэтому он и согласился на Маргариту, просто согласился, а потом, с течением времени и обстоятельств – сам в свое согласие поверил и переименовал свой рациональный подход к Маргарите в это самое распространенное в поэзии слово. И поэтому теперь Кирилл сидит в Маргаритиной комнате и равнодушно рассматривает стены. Он не видит гладиолусов, в тычинках которых теперь живет Маргарита.

Е и Ё

Tue, 19 May 2009 19:11:23 GMT

Е и Ё
е-моё
думаешь легко?
Думаешь смешно?
быть так близко к букве
которой все равно
есть ты или нет
призрачный сосед
глупые две точки
уже столько лет
забывают ставить
физик и поэт
есть ты или нет?
Нагло буква Е
Пишется везде
Даже если Ё
В слове
Все равно
Дура буква Е
Пишется везде.

Е и Ё
Е-моё
Очень тяжело
Быть как буква Ё
Когда не все равно
Есть ты или нет
Только буква Е
Все равно везде
Даже в слове ЕЖ…
Очень тяжело
Быть как буква Ё.

в петербургских квартирах

Tue, 14 Apr 2009 23:52:41 GMT

В петербургских квартирах -
сырость,
с потолка
какая-то липкая
неосознанность
убивает мягкие буквы
во всех старорусских словах
отнимая тем самым улыбки
у всех пассажиров
и у всех кассиров
в петербургских квартирах
ужас
и в каждой попытке проявления нежности
стыд
и неуклюжесть.
и в каждой попытке срифмовать тебя
с любым существительным -
пошлость
и все стихотворения бросаясь на бумагу
становятся
бессодержательной прозой
в петербургских квартирах
теплые
батареи
и кажется желтые занавески...
в петербургских квартирах
двадцать первого века
не прописан уже Достоевский...
и с этим, наверное,
надо смириться...
надо, конечно... точно...
Смирился же когда-то со всем
и со всеми
красивый и
рыжий
Иосиф Бродский.

из желтого времени года

Tue, 10 Mar 2009 23:26:00 GMT

Знаешь, что такое
отсутствие тебя
в желтом времени года?
когда даже пушистые тапочки
не в силах заставить проделать
обыкновенную траекторию
- к плите,
и поставить чайник.
Это тяжелая вода
падает
отовсюду:
из лопнувших глаз Бога,
из неперестающего сопеть
крана
и с...
на этом блокноте, видишь?
Это тяжелая тяжелая вода.
Это слово,
начинающееся на "л",
но расшифровывающееся проще
даже в рифму:
никогда.

Это тупые окна,
оберегающие мои уши
от звуков улицы,
которые я хочу
(ведь там МОЖЕШЬ БЫТЬ ТЫ?),
но чтобы бороться
с тупыми окнами,
нужно нырять в тапочки
и идти...
а идти - все равно, что пытаться выковырять
отсутствие тебя из этого стихотворения

А знаешь, что такое знать
что такое возможность тебя?
Это втыкать миллионы иголок
в свое отражение
и плевать
на то, что зеркало
противится вуду,
ломая иглы.

это не слушать телефон,
не снимать трубки,
ведь ответить
значило бы
НЕ ВЕРИТЬ
в отсутствие тебя.

Спб

Sat, 28 Feb 2009 22:09:17 GMT

Я не понимаю как (или даже КАК капс локом) живя в Питере, в ТАКОМ городе, можно растрачивать себя на всякий гламур и всю эту пустоту? И васильевский остров мне показали только из окна машины с грызнями стеклами...

Зато моей ненормальной натуры хватило на то, чтобы влюбиться в этот город. в снег и в слякоть. В угрюмых прохожих. В высокие потолки, названия улиц и просто в русскую речь. В Дом книги.

И в Дину Мележ.

А еще я расплакалась потому, что мы опоздали на концерт и Лагутенко начал его без нас. И тут же улыбнулась себе. Это же круто, что я такая. )) И круто, что в Питере столько чувств, эмоций, переживаний. Поэзии.

Питер

Wed, 18 Feb 2009 21:06:32 GMT

На следующей неделе в Питере. Что посоветуете посмотреть?
Кстати, в субботу концерт Лагутенко. Тоже пойду. )

fucking bluesky

Thu, 05 Feb 2009 03:09:03 GMT

the girl is dying
alone in her room
the sun is shining
the sky is blue
her groom is crying
what could he do?
the sun is shining
the sky is blue
oh, poor groom
oh, poor groom
the sun is shyning
the sky is blue
__
her groom is crying
he can't believe its true
the sun is shining
the sky is fucking blue
his girl was dying
alone in empty room
the sun is smiling
and sky is fucking blue

__
they said its freaking boring
this death is so absurd
but what if in this story
the sky is simply blue?

and guess that we don't know
about the girl and groom
the only fact from story
is that the sky is blue.

they said the sun is shining
whatever people do
its true
and
groom is dying
and sky is fucking blue.

...

Fri, 02 Jan 2009 18:45:30 GMT

Да, это правильно, нельзя обижаться на свою собаку за то, что она черного цвета. Но, фак, как сложно с этим смириться.

белобрысыйснег

Thu, 25 Dec 2008 22:00:16 GMT

мальчика не спасти
увы, уже не спасти
а он...
он умеет плести
стихи из слов
и огонь из дров
а ему говорят:
без пяти
двенадцать
и ты умрешь.
а он смотрит в окно
и плюется на дождь
потому что ждет снег
белобрысый снег
белый как бог
тяжелый как вздох
и чтоб белобрысый
был этот снег.

Я говорю
ты скоро умрешь
какой такой снег
иди гуляй в дождь
а он мне в ответ
упрямое нет
будет ждать снег
декабрский снег
я говорю
до декабря - жизнь
лучше иди гулять
пока можешь и пока жив
а он говорит
нет
я жду белобрысый снег
я знаю
что не дождусь
но разве
это
так плохо?
ждать
белобрысый снег?

happy_tobealive

Sun, 07 Dec 2008 19:59:57 GMT

Пару мгновений, когда машина крутилась, я понимала, что произошла авария и так же четко понимала, что исход может быть каким угодно.

Чувства, шок, потрясения, которые остаются в качестве послевкусия, заставляют переоценить жизнь и ежесекундные чудеса, происходящие с нами. Переосмыслить - как-то сразу и навсегда.

25

Sat, 29 Nov 2008 19:35:44 GMT

Южный ветер будет шелестеть шелковыми юбками юных девушек, окна многоэтажных домов превратятся в игривые огоньки, а моря – не будет, но это не убавит поэзии в сложившейся ситуации, ибо порой отсутствие рифмы и становится отправной точкой полета.

Время года - Крущ

Tue, 18 Nov 2008 01:07:03 GMT

А ты наивно предпологал, что природа настолько скудна, чтобы ограничиться четыремя временами года? Нет. Есть пятое. Странное, желанное, не подчиненное привычным правилам – время года крущ считается самым коротким из всех, длится оно не более месяца, не имеющего отдельного названия. Никогда не знаешь, когда наступит это время года – на стыке весны и лета, или после долгой кусачей зимы, или случится вдруг посреди осени. Этим крущ и загадочен. Этим и желанен, и в то же время страшен, ибо непредсказуем. Зато крущем почти не бывает осадков, а только цвета: синий, желтый, малиновый, серый, лиловый… словом, все известные цвета. А иногда, когда подует ветер, цвета смешиваются, образуя новые, доселе неизвестные, которые ни обозначить, ни запомнить, никак нельзя, потому что они всегда разные, комбинации практически не повторяются. Но все это второстепенное, главное, за что любят крущ – это уплотнение воздуха, какое-то волшебное свойство, не извращенное научным толкованием, которые позволяет предметам, а также людям – летать. Не совсем летать, то есть не совсем высоко, но при желании можно оттолкнуться от земли совсем на чуть-чуть, можно пребывать в таком подвешенном состоянии, качаясь в воздухе. Правда, при этом невозможно двигаться вперед, идти или прыгать, но само состояние – покачивание на воздухе – многого стоит.

ппцкакгоржусь собой.

Thu, 13 Nov 2008 21:09:00 GMT

Кажется, сегодня я совершила поступок.

Отказалась от огромных денег, офигенной должности, перспективы и стабильности. Решила, что все это хоть и блестит, да навряд ли - золото. Такие вещи приходят и уходят, а возможность свободно разгуливать по миру и делать то, что нравится сердцу - это и есть счастье.

трагедия, чай, ты

Sat, 08 Nov 2008 01:07:58 GMT

В такую странную, мерзкую погоду, взять и понять, что допитая чашка жасминового чая - трагедия, самая что ни на есть подлинная, не преувеличенная, а просто незавуалированная и ни мне, ни тому мальчику, - что сидит у окна и рассматривает выведенные на запотевшем стекле строчки, - не пришло в голову вытащить эту несчастную чашку из той области сознания, где царит абсурд, и она, фарфоровая, с каким-то глупым рисунком, изображающим девушку и парня из восемнадцатого века, неслышно страдает. Это как тот мальчик, который разбился на самолете Баку-Актау, однокурсник моей подружки. Тело, едва собранное из тех кусочков, что отыскали у побережья Каспия, где валялись остатки взорвавшегося в воздухе самолета, лежало на столе, накрытое белой простыней; вокруг суетились люди, родственники и те немногие знакомые, которым было и страшно и легко, ведь там, в этом злосчастном транспорте, могли бы оказаться они сами, или их родители, или... А она вот стояла там, над ним, подле него, неподелку от его тела, или трупа, размышляла возле того, что некогда было им, и понимала, что это все. Все - кончено, больше никогда, никогда, не поднимется этот человек на ноги, не скажет ничего, и кушать больше не будет, и говорить "Погода скверная", "Если бы я не был стюартом, я бы стал, банкиром, может", никогда - никогда.
- Слушай, - скажешь ты (сказал бы ты), - налей себе еще одну чашку чая, и пей, никакой трагедии во всем, что ты сравниваешь нет. Умер мальчик - да, это грустно, а вот чай - чепуха по-моему.
Да, конечно, ты мог бы сказать именно так, если был бы рядом, если мне можно было бы вот так, запросто, подойди и взъерошить тебе волосы, у тебя они чаще непричесанные, поэтому с ними забавно играть, но ты ведь не здесь, да, у окна, рассматриваешь строчки, выведенные на запотевшем стекле, но это окно не здесь, не в моей комнате, не в моем городе. Но даже если ты смог бы возразить мне таким образом, разве не нашлось бы у меня что ответить? Конечно, налить очередную чашку чая можно, но ведь точно также можно взять другого мальчика, совершенно другого (ну, можно даже привести мальчика с тем же именем, что было у того, разорванного на части), привести к тому столу, на котором лежал труп, и сказать: "Никакой трагедии нет, вот еще один мальчик".
Признаться, честно признаться себе в очевидности своих ухищрений - самое сложное из всего; Просто, отбросив всяческие амбиции и растоптав остатки гордости, признаться, что чай и мальчик - поправимы, для меня, как и отсутствие снега в середине января, но единственное, с чем мне не смириться теперь - это твое присутствие у того окна, которого нет в моей комнате.

игра - несувсякуюхреньночью

Thu, 06 Nov 2008 00:53:28 GMT

Хочешь поиграем во что-нибудь вместе? Я приду к тебе завтра… примерно в десять, ты откроешь дверь, притворишься мужем, спросишь – почему пропустила ужин? Я совру, что – дождь, что забыла зонтик… ты поймешь – что ложь… Это все испортит. Я пройду на кухню, чтоб не видеть взгляда, и чтоб не спросил: Где моя помада? Да, могу сказать, что водою смыло, только сложно врать… Я налью текилу, отыщу лимон, и достану ножик. А, нужна и соль! Где? Не знаешь? Что же… хорошо, тогда поищу на полке, вот лимон и нож - на, разрежь на дольки… Ты молчишь, но взял – и лимон и ножик, а потом – за мной, и ножом по коже… Ты меня убиваешь. Зачем? Мы играем. Что за бред, ведь не ты, это я –сочиняю! Что ты делаешь, стоп… Это мой сценарий! Тогда как, за что… я, меня, убиваю… Все в крови: лицо, прядь волос, сережки… Только я не боюсь, это все понарошку…

восклицательный знак и мочалка

Tue, 04 Nov 2008 00:54:47 GMT

Когда ты сказала «уйди», по воздуху проплыли многоточия. Возможно, я бы и ушла, если бы ты ограничилась интонацией восклицательного знака, но при таком раскладе – я только вытаскиваю из правого уха наушник, делая вид, что ничего не слышала. Тебе, кажется, стало легче, ибо ты тут же пожалела о сказанном. Ты молчишь. Молчу и я. Потом ты перестаешь молчать и, видимо для аллитерации, мучительно тараторишь:

- Умоляю, унеси мочалку…

Действительно, я зачем-то вынесла из ванной мочалку и держу ее в опущенной левой руке. Ты снова молчишь. Ты вздыхаешь – так, словно где-то на берегу Индийского океана случилось цунами, и ты ничего с этим не можешь поделать. Ты не двигаешься, стараешься создать иллюзию абсолютного покоя, но у тебя ничего не выходит, извини, но это слишком отчетливо видно, у тебя абсолютно ничего не выходит. Ибо переживания, твои и мои, бешено носятся по комнате, разбиваясь о сиреневые – с изображением бабочек – обои.

- Ты оглохла? Я же сказала: унеси мочалку.

Я бы рада поставить восклицательный знак после «мочалку», но она не умеет пользоваться этим знаком препинания, в ее голосе отсутствует интонация, отвечающая за повелительные наклонения. В ее голосе только многоточия, реже – точки. Зато она умеет печь капустные пироги, мелодия ее будильника – едва слышное попискивание, у нее длинные ресницы и вечно обгрызанные ногти, и еще у нее красивое имя.